“…Буду ходить на рынок покупать
и будем есть, есть и есть – пока
не наедимся… витамины нужны”
Леонид Владимирович
Тик сидел в полном бездействии. Не сказать, что ему было нечего делать, просто
сегодня была ночная смена (его) и, наконец, ощутимая возможность поспать, выспаться хотя бы за смену. Нет. Не сегодня. Он уже спал, просыпался, тянулся и снова засыпал – ничего не помогало. Что мешало ему спать, что-то очень непонятное, тревожное даже и противное. Но что?
Тик пытался всеми своими кошачьими извилинами понять, что именно это было, но ничего не получалось.
Обожрался, думал он. Сколько можно жрать? Зачем? Для чего я собственно это делаю? Каждый раз когда он принимается за еду – и словно теряет рассудок. Это не постижимо и некультурно.
Мысли текли ручьем, но он не мог их как-то систематизировать прийти к единому выводу и главное понять. В голове кошачьей не было ничего кроме каких-то отрывочных воспоминаний и малозначительных фактов. Обожрался.
Тик достал из-под стола свой рабочий дневник и начал его перелистывать.
Второго ноября написано: “Не работал, страдаю брюхом” а третьего – короткая запись: “Вполсвиста”.
С теплой грустью листал он свой рабочий дневник страницу за страницей. “Человек – это душонка, обремененная трупом. Эпиктет.”
Избранные фразы: “Против кого дружите?”, “Гнал спирт из ногтей алкоголиков”.
Дело №456 “Мелкое хулиганство” : “Однажды в доме творчества дурак Шохин публично отчитал Юрасика за появление в столовой в нетрезвом виде, да еще вдобавок прочитал ему мораль о нравственном облике современного культурного человека. Юрасик выслушал все это с подозрительным смирении, а наутро на обширном сугробе прямо перед крыльцом дома появилась надпись: “Шохин, я вас люблю!”. Надпись эта была сделана желтой брызчатой струёй, достаточно горячей, судя по глубине проникновения в сугроб.
Теперь, значит, представляется такая картина. Мужская половина обитателей корчиться от хохота. Юрасик с каменным лицом расхаживает среди них и приговаривает: “Это, знаете ли, уже безнравственно. Приличные люди знаете ли так не поступают…” Женская половина брезгливо морщиться и требует немедленно перекопать и закопать эту гадость. Вдоль надписи, как хищник в зоопарке, бегает взад и вперед Шохин и никого к ней не подпускает до прибытия следственных органов. Следственные органы не спешат, зато кто-то услужливо делает для Шохина (и для себя, конечно) несколько фотоснимков: надпись, Шохин на фоне надписи, просто Шохин и снова надпись. Шохин отбирает снимки и мчит к нам. Сорок пять минут на машине, пустяк. Cо снимками в одном кармане и с обширном заявлением на Юрасика в другом, Шохин прям врывается в наш кабинет заявлять персональное дело о диффамации.
Шипун с каменным лицом объявляет, что не видит в надписи никакой диффамации. Шохин теряется лишь на секунду. Диффамация заключается в способе написания надписи, заявляет он. Шипун с каменным лицом объявляет, что нет никаких оснований обвинять именно Юрасика. В ответ Шохин требует графологической экспертизы. Все валяться друг на друга. Шипун с каменным лицом выражает сомнение в действительности графологической экспертизы в данном случае.
Шохин, горячась, ссылается на данные криминалистической науки, утверждающей якобы, будто свойства идиомоторики таковы, что почерк личности остается неизменным, чем бы личность ни писала. Он пытается демонстрировать этот факт, взявши в зубы шариковую ручку, что бы расписаться на бумагах перед Шипуном, угрожает-таки дойти до органов и вообще ведет себя безобразно.
В конце концов, Шипун вынужден уступить и лично с Шоховым выезжает на место происшествия. Юрасик ,прижатый уже к стенке и слегка напуганный размахом событий, сознается, что да, надпись сделал именно он.”Но не так ,как вы думаете, пошляки! Это же не в человеческих силах!”. Уже поздно. Вечер. Комиссия в полном составе стоит на крыльце. Сугроб еще днем перекопан и девственно чист. Юрасик медленно идет вдоль сугроба и, ловко орудуя пузатым заварочным чайником, выводит: “ Шохин, я к вам равнодушен!”. Довольная комиссия уезжает. Надпись остается. Дело закрыто.
Тик плюнул и отбросил подальше дневник.
На часах было около двенадцати ночи. Прекрасно. Спать по-прежнему не хотелось.
“Может, это у меня предчувствие какое-нибудь?”- спросил вслух у безмолвного дневника Тик. И сразу же за него ответил – “Возможно”.
Телевизор хотя бы, мечтательно подумал он. На этом, впрочем, его мечтания прекратились. Еле встав и потянувшись, с явным желанием выйти на улицу, Тик был остановлен резким телефонным звонком.
Ворон по прозвищу Нихт спросил Тика низким подпольным голосом:
- Как дела?
- Собираюсь уходить,- сказал Тик сухо, но это был неверный ход.
- Куда?- сейчас же осведомился Нихт.
- Нихт,- сказал Тик теперь просительно.- Может быть, потом созвонимся? Или ты по делу?
Да, Нихт звонил по делу. И дело у него вот такое. До Нихта дошел слух (до него всегда доходят слухи), будто всех животных которые не зарегистрированы, буду исключать из города. Тик ничего не слыхал по этому поводу? Нет, точно ничего не слышал? Может быть слышал, но не обратил внимания? Ведь кошки никогда не обращают внимания и всегда тащатся в хвосте событий…А может быть исключать не будут – просто проверяют, а? Как Тик думает?
Тик сказал, как он думает.
- Не груби, не груби, – примирительно попросил Нихт.- Ладно, а куда ты сейчас идешь?
Тик рассказал, что пойдет ,наверное, закрыть кабинет и уйдет отсюда подальше.
- Почему?
Тик ответил.
- А почему так?
- Я уже ответил.
- Слушай, Барсику плохо
- ?
Вдруг в трубке послышался какой-то шум.
- Братан! – произнес Барсик таким отчаянным голосом, что Тик даже подпрыгнул, ожидая продолжения. – Сам бог тебя ко мне послал, братан…
Говорил он сбивчиво, не очень внятно, срываясь с хрипа на шепот, и все требовал, чтобы Тик немедленно записывал. И Тик, разумеется, начал записывать.
“ул. Советов,45, Институт, Гурин Леонид Владимирович, ссалин.”
То есть ему, Тику, придется переться сейчас в центр, искать какой-то институт, какого-то Гурина Л.В. Не сказать, что Тик был совсем безжалостным, просто он плохо знал этого Барсика, встречались всего раз, да и ненавидел он породистых. Просто не выносил. Пушистый хвост, хорошая такая шерстка и харя. Но Тику и так было нечем заняться, поэтому он произнес только “Хорошо”.
——————————————————————————————————————————–
Выбравшись из машины, Тик поудобнее прихватывает пакет с яблоком и, кренясь под его тяжестью, поднимается по широким бетонным ступенькам под широкий бетонный козырек институтского подъезда. Навалившись, он распахивает дверь и оказывается в обширном холле, залитом светом многочисленных ртутных трубок. В холле довольно много людей (странно), все они стоят кучками и дружно курят. Тик зацепляется пакетом за урну, бутылки в ней лязгают, и все взгляды устремляются на пакет. Ежась от неловкости, Тик подходит к ближайшей группе и осведомляется, где ему найти Гурина, ректора этого института. Его оглядывают и показывают в потолок. Тик идет к стойке гардероба и вручает гардеробщику свой плащ и шапку. Пытается он всучить гардеробщику и свой пакет, но получает решительный отказ и осторожненько ставит пакет в уголок.
На втором этаже он открывает дверь в одну из комнат и вступает в обширное светлое помещение, где имеет место масса химической посуды, мигают огоньки на пультах, змеятся зеленоватые кривые на экранах, а спиною к двери сидит человек в синем халате. Едва Тик закрывает дверь, как человек, не оборачиваясь, рявкает через плечо:
– В приемную, в приемную!
– Леонида Владимировича можно? – осведомляется Тик.
Человек поворачивается к нему лицом. Он огромен и плечист. Могучая шея, всклокоченная шевелюра, черные, близко посаженные глаза.
– Я сказал – в приемную! С пяти до семи! А здесь у нас разговора не будет. Вам ясно?
– Я от Барсика…
Ректор Гурин словно налетает с разбегу на стену.
– От…Барсика? А что такое?
– Он сильно отравился, понимаете? Есть подозрение на ботулизм. Он очень просил, прямо-таки умолял, что бы вы прислали ему две-три капли ссалина…
– Чего-чего?
Леонид Владимирович Гурин обходит его и плотно закрывает дверь.
- А вы кто, собственно, такой?
- Я его сосед.
- В каком смысле? У него же дом.
- И у меня дом. Живем калитка в калитку.
- Понятно. Кто вы такой, вот чего я хочу понять, – Гурин мрачно смотрит на него, потом вдруг опомнившись. – Ну ладно, идите. Я займусь.
- Благодарю вас, – ядовито говорит Тик.
Но Леонид Владимирович уже повернулся к нему спиной.
Внутренне клокоча, Тик спускается в гардероб, облачается в плащ, напяливает шапку и поворачивается, что бы идти, но тут тяжелая рука опускается ему на голову. Тик обмирает, но это всего лишь гардеробщик. Античным жестом он указывает в угол на пакет.
Тик выходит на крыльцо, ставит пакет у лап и достает яблоко. Повернувшись от ветра, потому что противно, он обмирает: за тяжелой прозрачной дверью, упершись огромными волосатыми ладонями и выставив смуглое лицо свое, пристально смотрит на него Гурин Леонид Владимирович. Cловно вурдалак вслед ускользнувшей жертве.
———————————————————————————————————————————-
Тик проснулся где-то в половине шестого и сразу обнаружил себя лежащим на своем же рабочем дневнике (открыт на деле № 456).
Ну и присниться же, думает спросонья он, пытаясь как-то встать. Не, лучше не стоит так много есть. Обожрался же…
